10:00, 25 апреля 2026, Бишкек - 24.kg , Анастасия БЕНГАРД
Сорок лет исполняется 26 апреля 2026 года со дня аварии на Чернобыльской АЭС — крупнейшей техногенной катастрофы, изменившей историю ядерной энергетики. В 1986 году взрыв реактора четвертого энергоблока привел к выбросу радиоактивных веществ, что повлекло массовое облучение населения, рост онкологических заболеваний (щитовидной железы), создание 30-километровой зоны отчуждения.
Главный врач бишкекского Центра экстренной медицины Искендер Шаяхметов тоже был в числе ликвидаторов последствий. В интервью 24.kg он вспоминает о тех днях.
— Мне было 27 лет, я работал на станции скорой помощи врачом-реаниматологом. Все медики военнообязанные, я был в звании лейтенанта медицинской службы запаса. 22 февраля 1987 года находился на дежурстве, приехал с вызова, а во дворе станции стоит военный УАЗ. Меня сразу забрали, как военнообязанного. Мы прошли медосмотр, получили форму и отправились в Алматы. Думали — на спецсборы.
На летном поле военного аэродрома командир задал вопрос: «Товарищи офицеры, знаете, куда летите?» Никто не знал, и тогда он ответил: «Вы летите выполнять ответственное задание партии и правительства — на ликвидацию последствий аварии Чернобыльской АЭС».
Оказалось, что Казахстан не добрал офицеров. Среди 27 человек оказалось три медработника — я, стоматолог и эпидемиолог, остальные были инженерами и техническими специалистами.
Искендер Шаяхметов
23 февраля мы были в Беларуси. Наш Среднеазиатский полк радиационно-химической защиты располагался на опушке леса в селе Новоселки Хойникского района Гомельской области.
Многие думают, что в результате аварии на АЭС пострадала в основном Украина, но львиная доля загрязнения пришлась на Беларусь. Это привело к масштабной эвакуации населения, появлению зоны отселения.
Мы проводили дезактивацию в Гомельской области. В Чернобыль нас отправили 2 мая. Служил я в инженерном техническом батальоне.
Искендер Шаяхметов
В целом командировка продлилась полгода, из них 24 дня — непосредственно в зоне аварии. За эти 24 дня я получил десятилетнюю дозу облучения.
— Когда мы приехали в Беларусь, прошло почти девять месяцев после аварии. Чтобы успокоить население, помню, там показывали экспериментальную теплицу, где росли помидоры, огурцы. Я наивно думал: раз овощи растут, значит, все хорошо.
При виде пустых сел, заметенных снегом, появилось чувство тревоги и удивление.
Искендер Шаяхметов
В Кыргызстане в феврале было тепло и солнечно, а там снега столько, что только голова видна, когда шел по тропинке между медпунктом и жилым корпусом.
Когда поехали непосредственно на атомную станцию, то главное воспоминание, конечно, о Рыжем лесе. Это зона озеленения вокруг ЧАЭС, принявшая на себя наибольшую долю выброса радиоактивной пыли во время взрыва реактора.
— В чем заключалась ваша работа на месте аварии?
— Я, как врач-дозиметрист, наносил на карту точки радиационного загрязнения. По моим картам бойцы делали зачистку — собирали загрязненный грунт в контейнеры, грузили в машины и увозили на могильник.
Первые дней десять работали на открытом распределительном устройстве (ОРУ-750). Оно было самым высоконапряженным узлом станции, через который уходила основная часть вырабатываемой энергии. При аварии 26 апреля ОРУ-750 приняло на себя часть радиоактивных выбросов, но не разрушилось полностью.
На ОРУ-750 работали по 20 минут. За это время получали суточную дозу облучения. Через 20 минут уходили из здания и на машинах возвращались в часть. Там стояли три огромные палатки. В первой полностью сбрасывали всю одежду, во второй мылись в душевых установках, а в третьей одевались в чистое белье. И так после каждого возвращения со станции. Рядом стояла дезинфекционная камера для обеззараживания одежды.
На четвертом реакторе ребята вообще работали только по одной минуте.
Искендер Шаяхметов
Как это было? Поднимаются на скоростном лифте, бегут, пару лопат кинули в тачку, бросили там же лопату, и бегом назад. Все по сирене. Когда тачка наполнялась, следующая партия катит тачку к краю и сбрасывает мусор вниз. Так они за одну минуту получали суточную дозу радиационного облучения.
После того, как зачистили ОРУ-750, нас перекинули на третий блок Чернобыльской АЭС. Он рядом с разрушенным четвертым, но уцелел при аварии 1986-го. Работали внутри здания, там радиационная обстановка была более-менее спокойной.
Кроме того, дважды я сопровождал колонну на могильники. Они представляли собой огромный ров (примерно как стадион «Спартак»), куда скидывали радиационный мусор. Там лежала техника, грузовые машины, экскаваторы, грейдеры, превратившиеся в источник вторичного излучения.
По вечерам я принимал в медпункте военнослужащих своего батальона с различными травмами, простудой и другими проблемами со здоровьем. На каждого заполнял радиационную карту.
Искендер Шаяхметов
Максимально допустимая доза облучения составляла 10 БЭР (биологический эквивалент рада), и мы не должны были ее превысить. Когда доза превысила 9 БЭР, а это случилось на 24-е сутки работы на ЧАЭС, мы вернулись в свою часть.
— Не могу сказать точно. У меня было три дозиметра — в области щитовидной железы, общий и на поясе. Мы считывали показатели, суммировали. Но, скорее всего, реальная доза была больше.
У меня в военном билете написано 9,7 БЭР. Не исключаю, что показатели занижены. Но чисто эмпирически, по ощущениям, за эти полгода я получил три большие дозы облучения.
Искендер Шаяхметов
К вечеру после поездки на могильник, после работы на крыше ремонтно-механического цеха и на ОРУ-750 у меня поднималась температура, начиналась рвота и страшная головная боль, ничем не купирующаяся, во рту был металлический привкус. Между этими моментами чувствовал себя нормально.
— Какие меры защиты применялись тогда и насколько они были эффективны?
— Они отличались в зависимости от участка работы. У ликвидаторов, работавших на крыше реактора, в зоне очень высокого излучения, в основном были свинцовые фартуки, резиновые сапоги, респираторы.
У меня, как дозиметриста, резиновые сапоги, перчатки и банальный лепесток (обычная маска). Лепестков давали по шесть штук.
В то время был миф, что в обед выдавали по 100 граммов водки. Это, конечно, выдумка. Зона закрытая, магазинов не было. Мы питались централизованно в столовой. Питание консервированное, воду привозили только бутилированную.
— В таких ситуациях особо проявляется народное творчество. Многие рисовали красиво, другие пели песни, частушки, анекдоты рассказывали.
В основном командирами рот были интеллигентные ребята. Со мной в вагончике жил белорус Александр — добрый, начитанный военный инженер-строитель. Нам очень повезло с командиром батальона — Клементичем, чем-то похожим на Никиту Михалкова. В то время он нам казался таким взрослым, а ему было всего 35 лет, служил в Афганистане.
В целом атмосфера была добрая, взаимовыручка хорошая. Но, конечно, не могу идеализировать. Были и провокаторы. Например, сопровождать колонну на могильник не входило в мои обязанности. Но несколько человек отказались ехать из-за отсутствия дозиметров. Устройства были в дефиците. Людей тоже можно понять — у каждого есть чувство самосохранения.
— Конечно, как врач, я представлял возможные последствия, знал, чем чревата радиация. Наш третий поток служил, когда саркофаг уже закрыли. Самое страшное было до этого, но излучение все равно шло.
Помню, когда приехали на станцию, на второй день я попросил дозиметриста замерить радиационный фон постели. А он мне говорит: «Док, как вы спали?!»
Показатели зашкаливали. У меня паника. Постирал белье специальным порошком, высушил, на следующий день посмотрел — показывает норму.
Искендер Шаяхметов
Через день этот боец опять идет, попросил его еще раз замерить, опять превышение. В той зоне везде была радиация — и в воздухе, и на земле... Но человек потихоньку ко всему привыкает. Не думаешь, где ты находишься и что делаешь. Просто выполняешь свою работу.
Бесследно та поездка, конечно, не прошла. Из 27 ребят нашего призыва на сегодня, если не ошибаюсь, осталось в живых всего семь человек. Первым буквально через два года сгорел от рака командир роты разведки Витя Ротанов. Он был в самом пекле.
— Как действует радиация на человека?
— Радиация страшна — ее не слышно, не видно, ее не ощущаешь. Она воздействует на нервную и сердечную систему, опорно-двигательный аппарат. Все чернобыльцы, как правило, гипертоники, у всех артриты. У меня была большая доза облучения именно щитовидной железы. Есть определенные проблемы, приходится постоянно принимать лекарства.
— Был ли момент, когда вы пожалели, что поехали на ЧАЭС?
— В те годы у народа было сильно развито чувство патриотизма. Мы не задумывались об опасности. Мы были военнообязанными, давали присягу. Поэтому у меня не было выбора — ехать или нет. Да нас и не спрашивали.
Кстати, во время пребывания на ЧАЭС у меня в Кыргызстане родилась дочь — получил поздравительную телеграмму 6 июня 1987 года.
— Всего из Кыргызстана на ликвидацию последствий аварии направили более 4 тысяч человек. Из них в живых на сегодня остались 800 человек, многие имеют инвалидность. В том числе в Бишкеке 304 пострадавших. Все состоим на учете, весной и осенью нас приглашают в поликлиники на медосмотр.
Раньше у чернобыльцев были хорошие льготы — 50-процентная скидка на коммунальные услуги, раз в год санаторно-курортное лечение, выдавали определенное количество медикаментов.
Искендер Шаяхметов
После монетизации льгот ликвидаторам стали платить по 2,5 тысячи сомов, после повышения мы получаем по 3,5 тысячи сомов в месяц, которых, откровенно говоря, мало на что хватает. Имеющие инвалидность получают 10 тысяч сомов. Я инвалидность не оформлял — как врач слежу за здоровьем, но есть определенные сложности.
— Сорок лет назад человек впервые столкнулся с такой катастрофой. Все знают, что информацию об аварии в первые дни власти скрывали от населения. Пока скандинавские страны не заявили о зафиксированном повышенном уровне радиации. Пожарные, врачи скорой помощи, работники станции даже не знали на тот момент, что тушат ядерный пожар. Они получили максимальные дозы облучения, очень много людей скончалось.
Сила Советского Союза была в том, что мы все объединились и смогли пройти такую страшную беду. В Чернобыле работали европейские и японские роботы. Из-за высокой радиации системы выходили из строя, роботы стали непригодными. А человек, наш боец, простой солдат с лопатой выполнял свою работу по дезактивации, сбору радиоактивных отходов.
К сожалению, человечество не застраховано от подобных аварий. Хотелось бы, чтобы молодежь больше не столкнулась с такой катастрофой. Она реально страшная, еще неизвестно, когда зона станет полностью чистой.